Гумблер старенького диктофона скакнул в положение «вкл.». На хромовую ленту кассеты набросились хруст и скрежет — от ткани кармана, где лежало само устройство записи. Постепенно храпы утихли, и дорожку заняли звуки музыки. То был щемящий хор воздушных струй — играл аккордеон. Вот уже запели три-четыре голоса, женские и мужские. Один выбился в соло, затмив силой и особым дрожанием остальные. Такое дрожание уже не в моде. Его мы встретим теперь разве что на старинных записях, когда аппаратура крала средние частоты, и голос мерцал на вибрациях высоких и низких перепадов. О них мы в скорости нашей жизни не будем иметь никакого представления. Но вот этот солист, вряд ли догадываясь о физических особенностях магнитной ленты, подражал дрожащему тембру. Потому что рос и формировал свои пристрастия в те золотисто-жатвенные времена. С Утесовым, Шаляпиным. а бывало, что и Вертинский попадал под грубым удивлением взведенную бровь.
Пели ветераны, собравшись вокруг лавочки. Столичный Измайловский парк привечал деревенского нашего гостя ярким бельмом осеннего солнца, безветрием и сквозящей лучистостью аллей. На них имели тенденцию, да и имеют до сих пор, покуда живы, собираться старики с аккордеонами, гармонями и запазушной песней, что мы назовем «шлягером». И по кудрявой весне, и по первой цвета разведенного купороса осени. Все не жарко и не холодно, а так — статичная середина, близкая к переходу.
Среди них оказывался партизаном наш Валентин Большой. Впрочем, я говорю, оказывался — все во времени минувшем, а ведь как знать. Если теперь у вас за окном майский свет или сентябрьский, то и теперь он там, вероятней всего, на этих лавочках, приехал из села послушать. И тут сразу же возникают два вопроса: почему же он «партизан»? И отчего назван Большим? Валентин Большой. Пойдем по порядку.
