По великому золотому пути

Его блеск не меркнет со временем. Испокон веков оно восхищало людей — задолго до тех времен, когда на Земле появились деньги и тем более мировые финансовые кризисы. Но как оно попадает в руки к людям? И сколько «грязи» прилипает к нему по пути в ювелирные магазины?

Оно холодное, чистое, тяжелое. Оно долговечное — пшеница может сгнить, нефть может сгореть, а железо заржаветь. И только оно, золото, остается неизменным.

Блестящий металл сулит безопасность и стабильность. Его скупают инвесторы, когда акции и облигации не гарантируют постоянного дохода. После терактов 11 сентября 2001 года в США золото подорожало в семь раз. Той осенью центробанки стран мира скупали золото тоннами. У ювелирных магазинов выстраивались очереди, слитки начали продавать даже через автоматы.

Но у драгоценного металла есть и другая, грязная сторона. Ведь он — не только символ богатства и благополучия. Зачастую это и тяжелый труд старателей, которые с риском для жизни добывают его чуть ли не на ощупь в темных шахтах.

Золото проходит через руки перекупщиков, пересекает границы, его переплавляют, очищают, отливают в слитки. Поэтому в отличие, например, от вина или оливкового масла происхождение его остается неизвестно для конечного покупателя. Золото — оно всегда золото, Aurum, элемент номер 79 в Периодической таблице Менделеева.

Но судьбы старателей и покупателей невидимо связаны: когда одни решают, что золото ценнее денег, другие тут же устремляются в шахты и на прииски. Тогда не остается времени на защитные каски и технику безопасности; тогда к тяжелым работам привлекают даже детей. В ход идут бульдозеры и вредные химикаты.

Тогда начинается золотая лихорадка.

Красота по-японски

Среди чудес Страны восходящего солнца, настоящих и мнимых, гейши занимают особое место. Как и двести лет назад, они одеваются, красятся, поют, танцуют и заигрывают со своими состоятельными клиентами.

Романтических легенд, полуграмотных сказаний и домыслов разной степени пристойности, сочиненных об этих таинственных японках, сегодня в мире больше, чем самих гейш. Впрочем, пенять на репутационные издержки некогда весьма престижной профессии в экзотической стране не стоит — любой иностранец, попадавший в Японию за последние 300 лет, увозил в багаже воспоминаний прежде всего ни на что не похожие картинки.

Сначала сама Япония была одной такой большой картинкой — неповторимая во всем. Она и теперь неповторима, правда — в немногом. С годами модернизация и глобализация вымыли из японской жизни некогда воспетых во всех мыслимых жанрах самураев — свирепых и причудливо выбритых мужчин в деревянных сандалиях, опоясанных железом в несколько этажей и живущих по канонам жесткого кодекса. Остался, правда, самурайский дух, да и поведенческий стиль, скорее, жив, чем мертв, но кто ж вникает в неявные тонкости, когда явные, броские — перед глазами? Вот они, по-прежнему загадочные, запеленатые в кимоно, — настоящие гейши. Они были тогда, остались и теперь. Это ли не чудо?

Их сегодня исчезающе мало — около тысячи на всю страну, но это живая диковинка, совершенно реальная, хотя и не такая пестуемая, как борцы сумо. Откормленных по особому рецепту немногословных великанов, обитающих в резервациях ояката (хозяев борцовских школ), всего-то и научили 82 способам выталкивать соперника из круга, очерченного канатом из рисовой соломы. Зато едва ли не каждый день их показывают по телевизору, о них пишут в газетах, в качестве почетных гостей приглашают на праздники и торжества. Гейш в новостях практически не бывает — это профессия малопубличная.

Ловцы тишины

Как звучит нетронутая природа? Специалисты национального парка Денали ищут первозданные акустические ландшафты. Но даже до самых отдаленных уголков Аляски долетает человеческий шум.

В предрассветных сумерках в парке Денали непривычно шумно: шуршат зимние комбинезоны, хрустит снег под сапогами. Чем светлее ноябрьское небо, тем четче вырисовываются на фоне снега темные силуэты трех человек, оставляющих за собой узкую дорожку следов, ведущую на запад.

Температура — минус двадцать. Изо рта идет пар. Природа безмолвствует. Не слышно даже дуновения ветра. Местные пернатые — американские тундровые лебеди, воробьиная пустельга и пеночки — улетели в теплые края. Гризли спят в своих пещерах. На пути попадаются замерзшие ручьи — из-подо льда доносится журчание.

На севере небо ярко сияет, отбрасывая розовый отсвет на заснеженную гору Маунт-Хили на краю Аляскинского хребта. Поросшие ольхой горные кряжи далеко на юге, где в зимние месяцы на этих широтах и восходит, и заходит солнце, еще затянуты тенью.

Борода Давида Бечкала постепенно обрастает блестящими сосульками. В своем светло-зеленом шерстяном колпаке, который связала ему мать, 25-летний технический сотрудник национального парка похож на гнома. Как и все остальные, он несет на плечах 14-килограммовый рюкзак с деталями разборной звукозаписывающей станции.

Цель похода — вершина над рекой Хайнс-Крик. Там Давид должен установить акустическую аппаратуру, которая в течение месяца будет сохранять «исчезающую натуру»: записывать естественные звуки этого нетронутого цивилизацией уголка природы.

Зверский голод

Встречи человека с медведем гризли обычно заканчиваются мирно. Но летом 2011 года от лап одной медведицы в Йеллоустоуне погибли двое туристов. Что же произошло?

Медведица поднимает голову и принюхивается. Запах вроде знакомый. Может, это туша бизона, задранного волками? Как раз то, что нужно для пополнения жировых запасов. У нее двое медвежат. И скоро им всем предстоит залечь на зимнюю спячку в пещеру.

Берег реки Йеллоустоун, конец сентября. Долгие месяцы медведица гризли питалась в основном растениями, корнеплодами и орехами. А тут вдруг мясо. Перед его запахом трудно устоять. Аромат исходит из трехметровой алюминиевой трубы на колесах. Один ее конец открыт. Медведица забирается внутрь и находит там тушу бизона. Но как только она к ней притрагивается, дверца за ней захлопывается. Она в ловушке. Всю ночь она безуспешно пытается выбраться наружу. Медвежата ни на шаг не отходят от трубы. Мать чувствует их запах через вентиляционные щели.

Когда на Аляске разучились понимать грузин

Слова похожи на уран: у них есть период полураспада. И дела обстоят так не только с молодежным сленгом, но и с литературным языком классиков. «Бразды пушистые взрывая, летит кибитка удалая» — кто что взорвал? кто куда полетел? Через двести лет после Пушкина — одна сплошная неясность.

Зато слова-долгожители иногда старше самого языка. Древнейшие надо искать среди самых расхожих: частые повторы не дают им исчезнуть. «Я», «ты», «брат», «мать», «огонь» и еще 195 понятий числятся у лингвистов в «списке Сводеша», который обычно используют для сравнения любых двух наугад взятых языков. Лингвистика когда-то началась с наблюдения скучающего монаха-иезуита на Гоа, что латинское frater («брат») подозрительно похоже на bhratr (что тоже значит «брат») из санскрита, древнего языка Индии. Следовательно, продолжили бы современные ученые, оба родом из общего индоевропейского праязыка. А как давно предки современных европейцев и азиатов свободно понимали друг друга? Давать численные ответы — дело естественных наук, и на помощь лингвистам пришли биологи-эволюционисты.

К словам они предложили подойти так, как поступают с ДНК человека и обезьян, чтобы выяснить, сколько миллионов лет назад наши эволюционные пути разошлись. Биологи строят филогенетическое древо: его ветви соединяют разделенных многими поколениями предков и потомков. Подсчет мутаций, отличающих виды, позволяют вычислить, сколько лет заняла смена поколений. Например: последний общий предок Эйнштейна и гиббона жил 15 миллионов лет назад, а до последнего общего предка с шимпанзе — шесть миллионов.