воскресенье, 13 апреля 2014 г.

Нэнси Бильо. Чаша и крест

Нэнси Бильо. Чаша и крест
Англия. 1538 год. Король Генрих VIII разрывает все связи с католическим Римом и провозглашает себя «верховным земным главой церкви Англии». Существование Католической церкви в Британии под угрозой. Уничтожаются иконы и статуи, подвергаются разграблению монастыри.

Джоанна Стаффорд, бывшая послушница Дартфордского монастыря, волею судеб втянута в международный заговор против английской короны. По мере того как над головой героини сгущаются тучи, она осознает, что именно в ее руках находится судьба короля Генриха VIII и всего христианского мира, а главное — жизнь человека, которого она любит…

Отрывок из книги:

После заката солнца двери «Алой розы» всегда запирались. Слуги заканчивали работу около семи вечера, иногда — позже, а уже в восемь отправлялись спать. Но в ту ночь в десять часов ко мне в дверь кто-то постучал. Это был Джеймс, одетый в старый поношенный плащ и брюки для верховой езды. Не говоря ни слова, он протянул мне руку ладонью кверху. С некоторым содроганием, я протянула ему свою. Слуга вывел меня из комнаты в темноту.

Ему не требовалось освещать дорогу свечой. Все повороты коридора, все лестницы и ступеньки Джеймс знал вдоль и поперек: лишь изредка левой рукой ощупывал стену, а правой тащил меня за собой. Но он делал это не грубо, а довольно осторожно, совсем не так, как в тот день, когда я попыталась забрать Артура и сбежать из этого дома. Нынешней ночью я была для него ценным грузом.


В кладовой имелась дверь, через которую можно было попасть в коридор, соединявший «Алую розу» с узким проходом, ведущим на улицу. За считаные секунды мы оказались на свежем воздухе. С Темзы тянуло сыростью. Мы быстро зашагали к конюшне.

Джеймс завел меня внутрь и, приказав второму близнецу:

— Следи, чтобы не сбежала, — поспешил обратно.

Джозеф что-то проворчал в ответ. Он стоял, не спуская с меня глаз и вертя в руках кусок веревки с таким видом, будто ему не терпелось меня связать.

Но я демонстративно не обращала на него внимания. Прислушивалась к звукам, доносившимся из стойл: лошади жевали сено и переступали с ноги на ногу. Я все никак не могла выбросить из головы сестру Элизабет Бартон. Неужели то, что сказала Гертруда, правда? А вдруг сестра Элизабет и правда нарочно отреклась от всех своих видений, чтобы подручные короля перестали ее допрашивать и ничего не узнали обо мне?

«Ты — та, кто пойдет по следу…»

Джеймс вернулся с Гертрудой, которая тоже была одета в скромное платье и плащ с капюшоном. Констанции нигде не было видно. В путь снова отправятся четверо, но на этот раз четвертой буду я.

Мы выехали на Саффолк-лейн, доехали до конца улицы и свернули на соседнюю, более широкую и застроенную двухэтажными деревянными оштукатуренными домами. За окнами не светилось ни единой свечки. Все приличные жители столицы давно уже спали в своих постелях. Это днем Лондон полон шума: звон и гам, крики людей и животных, вопли и смех. Но по ночам всегда тихо, вот и сейчас улицы словно вымерли.

На одном из поворотов Джеймс вдруг соскочил с лошади и засвистел, коротко и пронзительно.

И тут же из ближайшего переулка выскочили двое мальчишек. Они передали Джеймсу какие-то длинные предметы. Воздух наполнился едким запахом и осветился золотистыми языками пламени. Оказалось, это факелы.

Из проулка выскользнуло еще несколько темных фигур. На этот раз — взрослые мужчины, их было шестеро. По очереди подходя к Джеймсу, незнакомцы жадно хватали монеты, которые он им протягивал. В свете факелов я заметила, что все шестеро вооружены дубинками и заостренными палками.

Процессия, в центре которой ехали мы с Гертрудой, двинулась в путь: впереди ехали Джеймс и шли люди с факелами, с обеих сторон вокруг нас двигались головорезы-наемники. Замыкал шествие Джозеф.

Гертруда заговорила — в первый раз за все время:

— Чтобы провести нас по этим районам, требуется не менее двух факельщиков. А эти люди, они защитят нас, если вдруг возникнет необходимость. Им щедро заплатили: нынче ночью они заработают больше монет, чем увидят за целый год.

Я ответила не сразу:

— Я бы предпочла, чтобы в случае нападения они не справились со своей задачей. Тогда мы уж точно не попадем туда, куда направляемся.

Гертруда пришпорила лошадь и подъехала поближе. Поскольку она не сняла капюшон, я не видела ее лица. Зато отчетливо слышала каждое слово.

— Джоанна, из-за политики короля вы пострадали гораздо больше многих. Вашему дяде отрубили голову, вашу кузину зверски сожгли на костре. Имущество вашей семьи разграбили. А потом еще вдобавок разрушили монастырь, эту духовную обитель, единственное ваше пристанище в нашем бренном мире. А вы ничего не хотите делать, чтобы отплатить за все, — абсолютно ничего.

Слова маркизы, в которых звучал столь откровенный вызов, застали меня врасплох.

— Отплатить за все? — как эхо повторила я.

Честно говоря, мне даже думать об этом было странно. Ну, посудите сами: Генрих VIII окружил себя людьми беспощадными и жестокими. Церковь при нем утратила свою руководящую роль в обществе. Армия полностью подчинялась одному только ему. Все боялись короля, и его власть полностью держалась на страхе.

— Король — наш государь, помазанник Божий, а мы его подданные, сам Бог велел нам повиноваться ему, — дипломатично ответила я.

— Сам Бог? Вы в этом уверены? — иронично поинтересовалась Гертруда Кортни.

Услышав подобное заявление, я впервые усомнилась в том, что она пребывает в здравом уме, и прошептала:

— Но ведь Генрих Восьмой — наш король.

— Возможно, он недолго им останется, — отрезала маркиза. — Папа Климент еще два года назад составил буллу, в которой отлучил короля от Церкви. Его святейшество немало потрудился, чтобы вернуть Англию в лоно истинной веры. Он долго являл истинно христианское терпение, но после совсем уж вопиющих мерзостей — я имею в виду ограбления святых усыпальниц и церквей — очень близок к тому, чтобы обнародовать свою буллу. Теперь Католическая церковь предаст Генриха анафеме.

Неужели анафеме? Это слово вызывает дрожь и ужас у всякого правоверного христианина. Помнится, наш домашний священник, чтобы хоть как-то укротить и усмирить непослушных детей из семейства Стаффордов, любил употреблять его в воспитательных целях, четко выговаривая каждый слог. У меня в ушах до сих пор звучит его хриплый голос: «А-на-фе-ма! Что это значит? А это значит проклятие, отлучение от милости Божией, изгнание, невозможность участвовать в таинствах, причащаться. Предание анафеме сопровождается исполнением торжественного ритуала, включающего колокольный звон, чтение Священного Писания и возжигание свечи — причем в конце его свеча должна быть погашена, ибо преступивший заповеди Господни лишен сияния Божьей благодати».

— Но как же король станет править страной, если его отлучат от Церкви? — недоуменно спросила я скорее себя саму, чем Гертруду, но она с готовностью подхватила мой вопрос.

— А он и не станет управлять Англией, попросту не сможет. И священной обязанностью всех христианских монархов станет смещение его с трона. Мало того, мы, его подданные, не будем иметь права сплотиться на защиту короля. Вот что будет, если его святейшество предаст Генриха анафеме.

«Ну и ну, — подумала я. — Если это правда, то в корне все меняет. Но с другой стороны, можно ли доверять прогнозам Гертруды?» Поэтому я иронически заметила:

— Ну а вы, как я понимаю, стали действовать, не дожидаясь благословения Папы? Какое предательство против короля вы уже совершили?

Гертруда фыркнула:

— Никакого. Впрочем, не стану скрывать: да, я вынула из тела государства одну мучительную занозу. Я убрала Болейнов. И вы должны благодарить меня за это.

— Это сделали вы? — невольно воскликнула я, до глубины души пораженная тем, что арест, суд и казнь Анны и Джорджа Болейнов Гертруда обозначила словом «убрала».

Она кивнула:

— Многие при дворе ненавидели Болейнов, но что толку? Только вечно ныли и жаловались. Герцог Норфолк подсунул королю несколько смазливых шлюх, надеясь отвлечь государя от Анны, которая вцепилась в него мертвой хваткой. Но это не помогло. Я всю свою жизнь наблюдала за Генрихом и знаю, как он обращается с женщинами. Тут требовалась полная противоположность Анне Болейн. И между прочим, именно я нашла подходящую кандидатуру. Джейн Сеймур много лет служила при дворе, была фрейлиной как первой, так и второй жены короля. Типичная серая мышка, совершенно непривлекательная, за ней даже и не волочился никто. Но у Джейн имелось одно качество, которое гораздо важнее красоты или ума. То, чего не хватает вам, Джоанна. Она была честолюбива. И чтобы добиться любви короля, в точности следовала моим указаниям.

Сводничество Гертруды показалось мне отвратительным, но нельзя было не признать смелость этого предприятия, увенчавшегося полным успехом.

— Ну, хорошо, — сказала я. — Вы уничтожили Болейнов и сделали свою протеже королевой, а что в результате? Король отвернулся от Рима. Монастыри распущены. А королева Джейн и пальцем не пошевелила, чтобы предотвратить это бедствие.

— Королева Джейн старалась спасти монастыри, — горячо возразила Гертруда. — Вы и понятия не имеете, как она рисковала. И если бы она не умерла, то как мать наследника трона получила бы громадное влияние.

— Сейчас можно говорить все, что угодно, — отрезала я. — А что было бы на самом деле, мы так никогда и не узнаем.

На этом наш спор прервался, поскольку перед первым факельщиком вдруг выросла фигура какого-то бородача, державшего в руке длинную палку.

— Я — ночной страж Доугейта, — прорычал он. — Немедленно отвечайте, что вы делаете на улице в столь поздний час и куда направляетесь!

Джеймс спрыгнул с лошади и направился к бородачу. Они о чем-то негромко переговорили. После того как небольшой, туго набитый мешочек перекочевал в недра потрепанного плаща великана, тот махнул нам рукой:

— Проезжайте!

Джеймс торопливо подошел к Гертруде:

— Страж следующего района потребует от нас в два раза больше монет, миледи. Но мы должны заручиться его защитой: нам придется ехать мимо игорных домов. Другого пути, к сожалению, нет.

— Делайте как надо, — отозвалась она.

Мы миновали еще две длинные темные улицы. В конце второй, на углу, Джеймс остановился; дальше шла под уклон совсем узенькая, но вымощенная булыжником улочка. Вдали перед каким-то низким зданием мерцал огонь. До слуха нашего донеслись крики и, как ни странно, звуки музыки.

— Надо подождать здесь, пока не подойдет местный страж, нам потребуется его помощь, — сказал Джеймс.

Но Гертруда заявила, что нашей личной охраны более чем достаточно. Джеймс стал с ней спорить, и той ночью я впервые поняла, насколько сложными были их отношения. Как слуга он должен был беспрекословно подчиняться своей госпоже, но в то же время Джеймс был и ее другом и единомышленником, да вдобавок еще и человеком, безусловно, сильным, смелым и очень неглупым.

— Если соберется шайка черни, нам с ними не справиться, нас всего маленькая горстка, — предостерег он маркизу. — К тому же посмотрите на этих так называемых защитников, их буквально шатает от голода.

— Да откуда здесь взяться шайке?.. Это просто смешно, — отвечала Гертруда. — Не хватало нам тут стоять, трястись от страха и ждать у моря погоды. Не забывайте, что нам назначено определенное время и опаздывать нельзя. Надо поскорее ехать вперед!

Недовольно качая головой, Джеймс влез на лошадь. В жалкой кучке людишек, окружающих нас, послышался слабый ропот. Но они не посмели ослушаться приказа маркизы Эксетер.

Выстроившись гуськом, мы медленно двинулись по узенькой улочке; копыта лошадей цокали, животные то и дело спотыкались о неровные камни мостовой. Я вдруг со страхом поняла, что человек, шагавший рядом с моей лошадью, — калека: одно плечо у него было выше другого, а на спине горб. Я быстро вознесла в душе молитву за него.

Улочка была такая узенькая, что если бы я вытянула в стороны обе руки, то могла бы коснуться пальцами противоположных стен погруженных во мрак домов, мимо которых мы ехали. Достигнув конца ее, мы оказались на широкой улице. Возле ближайшего дома горел яркий костер. Это его свет я видела издалека. Вокруг костра стояли какие-то люди: они грелись, протягивая к пламени руки, громко разговаривали и смеялись, будто в Лондоне и в помине не было никакого запрета ходить по городу ночью. А окна самого здания были озарены светом множества свечей.

На втором этаже, в высоких окнах с потрескавшимися стеклами, то и дело мелькали силуэты. Хотя время уже явно близилось к полуночи, все здание наполнял шум голосов. Догадавшись, что это и есть пресловутый игорный дом, я вся напряглась.

Мы проезжали достаточно близко от костра: можно было разглядеть грубые, отталкивающие лица сгрудившихся вокруг него людей, вдохнуть запахи дыма, эля и рвоты. Что и говорить, картина была просто отвратительная. Мне приходилось заглядывать в потемки человеческой души, но обычно порок все-таки принято скрывать, прятать за щитом моральных правил. Но здесь никто друг перед другом не притворялся.

Люди у костра равнодушно поглядывали на нас и продолжали свои разговоры. Я облегченно вздохнула и успокоилась. Никто нас здесь не тронет, страхи Джеймса оказались беспочвенными.

И вдруг сбоку здания распахнулась дверь. На улицу нетвердой походкой вышел какой-то мужчина в обнимку с женщиной, чьи груди буквально вываливались из корсажа. Увидев нас, парочка сразу остановилась.

Я быстро опустила глаза и дернула поводья. Лошадь тронулась с места.

— Эт-то еще что такое? — заорала женщина.

Я не поднимала головы.

— Вы что, привезли новых шлюх? — завизжала она. — Ошиблись адресом! Саутуарк на другом берегу!

Ее спутник захохотал. Потом вдруг раздался какой-то треск, совсем близко. Один из стоявших у костра бросился ко мне. Джеймс быстро развернул лошадь, чтобы преградить ему дорогу.

— Эй, в чем дело? Мы никого не трогаем! Зачем устраивать шум? Дайте нам спокойно проехать! — крикнул он, стараясь, чтобы голос его звучал беззаботно и даже весело, но это у него получилось плохо.

— Никого не трогаете? Тогда что вам здесь надо? — крикнул мужчина, обнимавший проститутку.

— Дайте нам проехать, — повторил Джеймс.

И тут, откуда ни возьмись, возле костра появились еще какие-то люди. Их было уже не меньше десятка, все молодцы как на подбор, а из здания игорного дома толпой валили их товарищи. Перевес был явно не на нашей стороне.

* * *

Помнится, в самом начале пути я заявила Гертруде, что предпочла бы подвергнуться нападению, лишь бы только не попасть ко второму прорицателю. Теперь я поняла, насколько это было глупо. Одной рукой сжимая поводья, я другой лихорадочно пыталась нащупать четки, висевшие у меня на поясе.

Гертруда ехала где-то впереди, вокруг нее жались пятеро наших наемников и факельщики. Там же был и Джозеф, бросающий вокруг себя грозные взгляды.

Джеймс же попытался прийти мне на помощь. Он хотел вклиниться между мной и собравшейся толпой, но бандиты перекрыли улицу, и лошадь его остановилась. Если бы он решил двинуться дальше, ему пришлось бы отбросить кого-нибудь в сторону. Я видела, как растерянно бегают его глазки: кажется, Джеймс собирался спешиться. Но боялся это сделать.

Теперь между мной и пьяными игроками оставался только горбатый калека.

— А ну осади! — закричал он, размахивая дубиной.

Это развеселило разбойников. И пока я беспомощно наблюдала за происходящим, один из нападавших ударил моего защитника прямо по лицу. Тот как подкошенный рухнул на землю. И больше я его не видела. Толпа бандитов сомкнулась над ним, и негодяи с азартом принялись пинать беднягу ногами. Я слышала только его жалобные крики и вопли о помощи. Дубинку его громилы весело перебрасывали друг другу, словно играли в мяч.

Внезапно сквозь буйную пьяную толпу ко мне протолкался еще один бандюга с длинными, до плеч, волосами. Гнусно улыбаясь, он протянул мне руку, словно хотел помочь сойти с лошади.

В эту минуту я отчаянно пожалела о том, что у меня нет хлыста… но ведь я никогда не брала его с собой.

— Уходи, — жалобно, как испуганный ребенок, проговорила я.

Но он в ответ протянул и вторую руку, пытаясь обнять меня за талию. Я хотела оттолкнуть его ногой, но запуталась в стремени.

— Благородные жители Лондона! — во всю силу своих легких вскричал Джеймс. — Мы не хотим неприятностей ни себе, ни вам! Вот вам за то, что вы не причините нам зла!.. — И с этими словами он швырнул в воздух пригоршню шиллингов. Сверкая в отблесках пламени, монеты золотым дождем рассыпались по улице.

Человек, который пытался стащить меня с лошади, сразу забыл обо мне и бросился в самую гущу свалки дерущихся за монеты людей. А свалка была нешуточная. Слава богу, теперь улица была свободна, и я изо всей силы пришпорила лошадь. Джеймс, Гертруда и Джозеф тоже ринулись вперед. На первом же перекрестке Джеймс подал знак сворачивать. Мы не заставили себя долго упрашивать и скакали до тех пор, пока крики негодяев из игорного дома не затихли где-то далеко позади.

Джеймс поднял руку, и мы остановились, поджидая бегущих сзади факельщиков и наемников. Когда они, тяжело дыша и вытирая пот, догнали нас, Джеймс пересчитал всех и констатировал:

— Мы потеряли только одного.

Тут заговорил самый высокий из наемников. Он впервые за все время обратился к нам, сказав:

— Надо возвращаться. Я знаю этого человека и его мать, они из нашего прихода. Его нельзя оставлять здесь. Он тяжело ранен и может умереть. Когда эти негодяи вернутся в дом, мы сможем забрать его.

— Нет! — быстро возразила Гертруда. — Мы и так потеряли время!

Один из наемников вполголоса выругался.

— Как зовут этого человека? — спросила я.

Гертруда нетерпеливо заерзала в седле рядом со мной.

— Оуэн, миледи, — пробормотал великан.

— Я буду молиться за Оуэна, — сказала я. — Ведь он пострадал, защищая меня.

Джеймс откашлялся.

— Можно забрать Оуэна на обратном пути, после того как с нашим делом будет покончено. Обещаю, мы с братом обязательно поможем вам.

Наемники нерешительно переминались с ноги на ногу. В душе моей затеплилась надежда. Если сейчас эти люди откажутся ехать дальше, наше безумное путешествие вполне может на этом и закончиться. Но прошло несколько секунд, и они вновь заняли свои места. Бросив на Гертруду обиженный взгляд, Джеймс пришпорил коня. Однако маркиза его взгляда не заметила. Зато заметила я, и мысли мои приняли новое направление: так ли уж Джеймс предан Гертруде? Нельзя ли как-нибудь переманить его на свою сторону?

Мы двинулись дальше, утопая во мраке лондонских улиц. Кругом все было тихо.

Вдруг передний факельщик остановился. Очевидной опасности, кажется, не было, но, судя по выражению лица, он был явно чем-то напуган. Джеймс наклонился к нему с лошади и что-то сказал.

— Они струсили, Гертруда, — заметила я. — Потому что поняли, что вы нисколько не дорожите их жизнями.

— Жизнь любого человека — пустяк по сравнению с важностью нашей миссии, — высокомерно парировала она.

— И ваша тоже? — вспыхнула я. — Свою жизнь вы отдали бы за то, чтобы я услышала это проклятое пророчество?

Ответить маркиза не успела. Послышался странный приглушенный крик. Мы обернулись. Кричал Джозеф. Он остановил лошадь и сидел в седле, схватившись руками за голову.

— В чем дело, брат? — крикнул ему Джеймс.

— Неправильно, — простонал Джозеф. — Это неправильно.

Моя лошадь, до сих пор такая послушная, вдруг замотала головой и попятилась. Лошадь Джеймса тоже завертелась на месте, и он сердито натянул поводья, чтобы осадить ее.

Порыв ветра взлохматил моей лошади гриву. С тех пор как мы покинули особняк, затхлый воздух лондонских улиц был неподвижен. Но теперь все внезапно изменилось. На ближайшем к нам доме хлопнула незакрепленная ставня. Казалось, вся улица зашевелилась и пришла в движение. Будто до сих пор спала, а теперь вдруг проснулась.

Мне стало страшно.

Джеймс направился к Джозефу и попытался, как мог, успокоить брата, но не преуспел.

— Неправильно, это неправильно, — снова и снова повторял тот.

— Да сделайте уже что-нибудь, чтобы Джозеф замолчал! Он пугает лошадей! — крикнула Гертруда.

Ее собственная лошадь тоже нервничала и вся дрожала.

— Джозеф здесь ни при чем, — сказала я.

Гертруда обернулась ко мне:

— Что вы имеете в виду?

— Еще немного, — пояснила я, — и поднимется буря. Но дождя не будет, только страшный ветер.

Не задавая больше вопросов, миледи приказала поскорее ехать вперед. Во главе нашего отряда, как и раньше, бежали факельщики, которые изо всех сил старались не дать ветру погасить факелы. Доехав до второго поворота, Гертруда остановилась.

— Стойте! — И она торжествующе протянула руку вперед.

Сначала я ничего не увидела. Но вот из-за облаков вышла луна, и лучи ее осветили дом в самом конце улицы, упирающейся в ту, по которой мы ехали. Ну и ну, я даже рот раскрыла от изумления: огромное, в четыре этажа, каменное строение с фасадом, украшенным высокими изящными колоннами. На всех четырех этажах тускло поблескивали ряды окон. Крутая крыша вздымалась так высоко, что казалось, конек ее упирается в облака.

— Куда это вы меня привезли? — недоверчиво спросила я.

Гертруда издала смешок:

— Нет, нам не туда. Это здание ратуши. Здесь заседает лорд-мэр Лондона со своим советом.

Мы спешились. Наемникам приказали отвести лошадей на ближайшую конюшню и ждать нас там. Последний отрезок пути нас должны были сопровождать только Джеймс и Джозеф.

А ветер все усиливался. От каждого порыва его Джозеф вздрагивал, словно от удара кнута. Ветер был так силен, что погасил факелы, и мы остались без света. Зато в небе ярко светила луна, и этого света оказалось вполне достаточно, чтобы продолжать путь.

— Пойдемте, — сказал Джеймс и быстро зашагал по улице.

Гертруда с Джозефом двинулись за ним, а я нехотя поплелась сзади.

Мы подошли к небольшому деревянному зданию как раз напротив ратуши. Я успела прочитать над дверью вывеску: «Таверна „Кроличья надежда“». Законопослушные обитатели Лондона, строго соблюдая запрет ходить ночью по улицам, давно уже спали в своих постелях, но Джеймс на всякий случай повертел головой во все стороны, удостоверился, что поблизости никого нет, и только тогда махнул нам рукой.

Через несколько секунд мы вчетвером уже стояли перед грубо сколоченной деревянной дверью таверны.

И как раз в эту минуту луна исчезла за облаком. Улицу накрыл непроницаемый мрак, ничего не было видно, хоть глаз выколи: ни каменных зданий, ни ратуши, вздымающей крышу до самых небес. Дверь распахнулась, и меня подтолкнули; я зашла внутрь. В помещении горели свечи. В первый раз за всю ночь я обратила внимание на то, как бледна Гертруда. Поистине мертвенная бледность покрывала ее щеки. Но я никак не могла понять, зачем нужно было предпринимать столь опасное путешествие, чтобы оказаться в обыкновенной таверне.

А Джозеф все никак не мог успокоиться. Он забился в угол и тихо всхлипывал.

— Это неправильно, это неправильно, это неправильно, — жалобно твердил он.

Через несколько минут Гертруда не выдержала:

— Джеймс, выведите своего брата отсюда.

— Куда?

— Не знаю, идите куда хотите и не возвращайтесь, пока он не успокоится.

Джеймс изумленно смотрел на хозяйку, словно ушам своим не верил. Я решила воспользоваться шансом и быстро проговорила:

— Послушайте, Джеймс, вы же прекрасно понимаете, что это безумие. Нам всем надо как можно скорее вернуться в «Алую розу».

Он перевел взгляд на Гертруду, потом снова на меня. Хмыкнул, налил себе эля, выпил залпом и обнял Джозефа. Оба близнеца, пошатываясь, вышли в темноту, где завывал ветер.

Краска залила мои щеки, мне стало жарко, и я села на табуретку. Господи, что за убогая таверна! Сейчас Гертруда набросится на меня за то, что я пыталась подстрекать Джеймса к бунту. Но жена Генри лишь надменно смотрела на меня сверху вниз.

— А ведь действительно, поднялась страшная буря, причем без дождя, — тихо сказала она. — Они оказались правы: вы действительно обладаете сверхъестественной силой, Джоанна. Вот если бы вы еще не тратили эту силу на ссоры со мной… а использовали ее совсем в других целях.

— А позвольте узнать, Гертруда, кого именно вы подразумеваете под словом «они»?

Однако маркиза Эксетер предпочла проигнорировать мой вопрос и вместо ответа сказала:

— Джоанна, прежде всего вы должны кое-что уяснить. Поймите, только вы одна способны спасти нас от зла и уничтожения.

— Сестра Элизабет Бартон тоже говорила о спасении от зла, а теперь она мертва.

Гертруда откинула капюшон и сняла плащ. Налила в выщербленную глиняную кружку эля из того же бочонка, что и Джеймс. Пригубила и сморщилась, но заставила себя выпить, пояснив:

— Гадость, конечно, но надо же хоть немного подкрепиться. Выпейте и вы тоже.

— Не хочу.

— Вы сегодня почти совсем ничего не ели, — заметила она, стараясь держать себя в руках. — Так вы совсем ослабеете… куда это годится?

— Послушайте, Гертруда, скажите прямо: что сейчас со мной будут делать?

Маркиза подошла ближе.

— Оробас — один из самых одаренных прорицателей в Англии, — начала она. — А я так думаю, что и во всем христианском мире. Он знает древние, давно уже позабытые обряды. Скоро вы сами увидите, насколько он искусен.

Я недоверчиво оглядела таверну.

— Это будет не здесь, Джоанна, — продолжала Гертруда, перехватив мой взгляд. — Сейчас мы спустимся вниз, очень глубоко… там, под таверной, находится одно помещение. Очень древнее, когда-то оно было криптой, подземной усыпальницей.

— Вы поведете меня в усыпальницу? — хрипло переспросила я.

— Оробас может видеть будущее только при соблюдении особых условий. — Гертруда замолчала, тщательно подбирая слова, словно опасаясь, что мне не понравится то, что она собиралась мне сообщить. — Оробасу нужен контакт, — наконец проговорила она. — Контакт… с мертвыми.

Так, некромантия, значит. Коленки мои задрожали, и я опустилась на грязный пол.

— Иисусе Христе, помилуй меня, грешную, молю Тебя, помилуй меня… — прошептала я едва слышно.

— Оробас считает, что нынче ночью мы увидим будущее совершенно отчетливо, — продолжала Гертруда, делая вид, что ничего не заметила. — Мы узнаем, что ждет нас впереди, долго ли будет править король, а также как приготовить путь тому, кто пойдет по его следу.

Я сложила ладони и закрыла глаза.

— Господи, смилуйся над нами! Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! — молилась я.

Заскрипели доски пола. Нет, это не Гертруда, если только она не передвинула что-то в комнате. Я сжала зубы и усилием воли продолжала молиться.

И снова раздался скрип. А еще через секунду послышался звук шагов. Можно было не сомневаться: теперь в этой комнате появился кто-то третий.

Я замолчала, открыла глаза и всего в нескольких дюймах от себя увидела юбку из красно-коричневой тафты. Я поднялась на ноги и внимательно посмотрела на стоявшую передо мной женщину. Корсаж у нее был с глубоким вырезом, почти таким же глубоким, как и у несчастной проститутки из игорного дома. Длинные каштановые волосы свободно падали на плечи, хотя видно было, что она давно уже не девушка. Незнакомке явно было далеко за тридцать. Глаза ее возбужденно мерцали, так же как и у Гертруды, но только еще ярче.

— Так вы, значит, привели к нам невесту Христову? — сказала женщина. — И не опоздали, пришли точно в назначенное время. Ему это понравится.

— Да, — кивнула Гертруда, — я сделала все, как вы просили.

Женщина все смотрела на меня не отрывая глаз. Потом быстро присела передо мной в реверансе. Губы ее разжались, и кончик язычка быстро облизал их.

— Меня зовут Агарь, — представилась она. — Добро пожаловать к нам в Лондиний.

Нэнси Бильо. Чаша и крестНэнси Бильо. Чаша и крест