Обречен ли космос стать обиталищем тиранов?

Учитывая хрупкость среды обитания во внеземном пространстве, будет ли там возможно восстание против тирании? И если нет, какие там могут быть гарантии свобод? Эти вопросы обсуждались на семинаре «Внеземная свобода: что такое свобода за пределами Земли?», в котором я участвовал. Семинар проходил в помещении Британского межпланетного общества, председательствовал астробиолог Чарлз Кокел (Charles Cockell) из Эдинбурга.

Открывая заседание, Кокел признался, что эта тема привлекла его после того, как в букинистическом магазине ему попался на глаза томик Руссо. Выяснилось, что никто не рассматривал с академической точки зрения (в отличие от научно-фантастических книг) вопрос о свободе применительно к колонизации космоса.

В ближайшем будущем космонавты, перемещающиеся между Землей и Международной космической станцией, останутся гражданами земных государств. В будущем же, весьма отдаленном, жители приспособленного для колонизации Марса или подобного Земле мира другой звезды могут иметь столько же гражданских свобод, сколько самые удачливые среди землян, если не больше. Но рассмотрим промежуточный вариант— марсианскую колонию под куполом через одно-два столетия, где снабжение воздухом контролирует некий тиран (навеяно фильмом «Вспомнить всё»). Возможно ли восстание? Нельзя разрушить систему жизнеобеспечения — это грозит смертью всему населению колонии. Сбежать из-под купола, не погибнув, тоже нельзя. Где в таком случае защита от диктатуры, где гарантии свобод? В таких ситуациях наблюдается фундаментальное противоречие, говорит Кокел, между свободой индивидуума и необходимостью коллективно поддерживать системы общего пользования.

Мозг улавливает в колокольном звоне больше, чем слышит ухо

Нам с вами никогда не ощутить атмосферы римских терм, не почувствовать запахов средневековой Британии, не замереть, глядя на первый паровоз, бегущий по зеленым лугам, — всё это ушло безвозвратно. Но какие-то крупицы прошлого мы воспринимаем в точности так же, как воспринимали давно ушедшие поколения. Как-то в Вестминстере я услышала, как отбивает время Биг-Бен, и подумала, что слышу ровно те звуки, какие слышали лондонцы в 1870 году. Давайте посмотрим, что это за звуки.

Ударяя по куполу колокола, язык касается его на такой короткий миг, что колокол от удара не успевает сдвинуться с места (западноевропейские колокола обычно не раскачиваются, а висят неподвижно, о таких здесь и речь. — Примеч. ред.), зато чуть-чуть изменяет свою форму. Возвращаясь затем к первоначальной форме, колокол промахивается, и ему приходится снова менять форму, так сказать, в обратном направлении. Так он и вибрирует, пока не израсходует переданную языком энергию. Одновременно в колоколе гуляет много вибраций, каждая в своем направлении.

Вибрации колокола передаются окружающему воздуху и распространяются в нем в виде звуковых волн. Колокольный звон складывается из характерных для каждого колокола комбинаций тонов.

Так ли надежна квантовая криптография?

Я с детства увлекался шифрами и даже придумал несколько собственных. Но они были слишком хитрыми, и я, сделав ошибки при шифровании, не смог их расшифровать. Так я первый раз столкнулся с одной из проблем криптологии: надежный шифр придумать несложно — труднее сделать так, чтобы его было удобно использовать.

В годы холодной войны в Советском Союзе убедились в важности этой проблемы «на собственной шкуре». Агентам стали выдавать одноразовые шифроблокноты. Они содержали случайные последовательности цифр, добавляемых к сообщению перед передачей. Расшифровать закодированный таким образом текст было невозможно, если не получить ключ и если этот ключ использовался лишь однажды.

Но некоторые агенты КГБ использовали одноразовые блокноты по несколько раз, надеясь, что никто этого не заметит. Однако американские дешифровщики обратили внимание на признаки повторов и научились расшифровывать депеши — в результате было разоблачено много ценных советских агентов, в их числе, например, супруги Розенберг.

Эта ситуация обозначает еще одну проблему криптологии: система шифрования должна быть не только математически безупречна, но устойчива также к ошибкам агентов и проницательности дешифровщиков.

Олег Рой. Человек за шкафом

Историей вещей антиквар Вилен Меркулов увлекся еще в юности. Ему было интересно узнавать о людях, знакомясь с их семейными реликвиями. Какой была жизнь, быт, судьба бывших владельцев антикварной вещицы. Ведь иногда она рассказывает о человеке больше, чем он сам о себе готов поведать. Древний предмет может оказаться носителем удивительной загадки. Однажды с Виленом произошла именно такая история – он неожиданно обнаружил… шкаф, который был свидетелем расцвета, упадка и возрождения большой семьи. Этот предмет мебели присутствовал в квартире, когда ее обитатели были счастливы, влюблены, переживали трудные времена. Истинная преданность своему делу, интерес к вещам с историей и к людям помогли Вилену узнать тайны, которые хранил старинный шкаф…

Глава из книги:

Раньше, в детстве и отрочестве, жизнь Антона всегда была наполнена музыкой. Самой разной музыкой, в зависимости от самочувствия, настроения, тех или иных событий… И даже от погоды за окном. Когда на душе было хорошо, то и музыка слышалась спокойная, мягкая, тихая. Но стоило в сердце поселиться беспокойству, например, кто-то из родных слишком долго не возвращался домой или даже просто чувствовалось в воздухе приближение грозы, как музыка изменялась, делалась совсем другой, меняла темп и тональность, становилась тревожной. Радостные минуты звучали легкими и быстрыми веселыми танцами вроде польки или галопа, торжественные праздники, такие как 9 мая, – маршами или кантатами. А если вдруг случалось что-то неприятное, ну, скажем, они с Андрюшкой вдруг ссорились и не сразу мирились, то и музыка появлялась под стать настроению – медленная, печальная.

Мертвая натура и тихая жизнь

Почти все традиционные жанры живописи в момент появления фотографии стали и ее традиционными жанрами (если это было возможно технически). Замечательные артефакты фотографической истории — снимки Ньепса на металлических платинах с выдержкой в восемь часов — были пейзажем и натюрмортом. И если первую фотографию «Вид из окна» можно считать первой «прямой» непостановочной фотографией, то «вторая» (к сожалению, сохранившаяся лишь в репродукциях) — натюрморт с бутылкой, букетом, бокалом и куском хлеба — это уже пример «сконструированной реальности», постановочного снимка, с продуманной композицией и, возможно, неким символическим значением.

Натюрморты XIX века вдохновлялись самыми разными живописными традициями (как, впрочем, и другие жанры молодой фотографии). Скульптурные бюсты, книги, предметы столовой сервировки, роскошные кисти винограда, цветы, череп, песочные часы, битая дичь... Быстротечность времени, тщетность упований, наслаждение дарами земли или прославление скромности, а также восхищение способностью фотографии передавать фактуры, масштабы и мелкие детали. Часто натюрморт служит не только для воспроизведения традиционных аллегорий, но и для выражения специфических рассуждений о фотографии и ее месте среди изящных искусств. Историк фотографии Йен Джеффри отмечает заметное количество натюрмортов, составленных из грабель, лопат, леек и прочего садового и столярного инвентаря. Размышления фотографов о ручном труде как бы приравнивают их собственный труд к ремеслу — естественному и честному. Но претензии фотографии на область изящного также очевидны с самого начала. Фотография — таинственный гибрид. Прекрасные натюрморты, похожие на голландскую или фламандскую живопись, одновременно и созданы человеком, и «сняты», получены, взяты, подобно каким-нибудь геологическим образцам.