Король комедии

«Калифорнийская мечта, скажи? Всегда солнце. Ничего невозможно запомнить, потому что каждый день одна и та же погода. Это зимой было или летом? А черт его знает, тут же всегда солнце. Я вообще только что из Нью-Йорка прилетел, чуть не окоченел там, лучше уж так». Джейми Фокс начинает с места в карьер. Уверенности в том, что ему вообще нужно задавать вопросы, на самом деле нет: он отлично справляется сам.

Фоксу, как это ни странно, сорок шесть. У него есть «Оскар» (за роль Рэя Чарльза в фильме «Рэй»), две премии «Грэмми», «Джанго» в фильмографии, в конце концов. Он расслаблен, одет всего процентов на десять шикарнее, чем того требуют обстоятельства. Тем более что девять из них — бриллиантовые серьги, которые оказываются простыми цирконами: в 2009-м Фокс перестал носить настоящие камни, чтобы не поощрять добычу кровавых бриллиантов.

Мы в Лос-Анджелесе, самом большом в мире заповеднике знаменитостей, где звезды вроде бы живут в дикой природе, но при этом любой желающий может вооружиться айфоном и отправиться на сафари. А если повезет и доверчивая знаменитость подойдет достаточно близко — даже покормить ее. Впрочем, на территории киностудии, где мы встречаемся с Фоксом, мне пытаются запретить сфотографировать даже старую афишу с Джимми Стюартом. «Слава - это самая пугающая часть профессии, — говорит Фокс. — Ты посмотри вокруг: все хотят быть знаменитыми. И в результате сходят с ума. Потому что так не должно быть. Раньше единицы становились известными: самые талантливые, самые яркие. Сейчас талант необязателен, важнее то, как ты готов себя эксплуатировать. Моя линия в «Человеке-пауке» на самом деле об этом. Когда Электро видит себя на огромном экране посреди Таймс-сквер, он уже ни о чем больше не думает: просто хочет, чтобы на него смотрели. Электро глядит на этот экран и думает: «Ух ты, мне плевать, хороший я человек или дерьмо, я просто хочу быть знаменитым!»

Жизнь Адель

Вообще-то я не собирался об этом ничего писать. Не потому, что мне не хотелось, а потому, что столько уже на эту тему написано, спето, снято, высечено в камне и выражено другими художественными средствами, что, кажется, и добавить уже нечего. Но, с другой стороны, о чем еще писать, как не о том, что три недели назад (на момент написания колонки) у меня родилась дочь и я впервые стал «молодым отцом» прекрасной маленькой девочки. Можно, конечно, сказать, что сорок восемь лет — это уже как минимум не первая молодость, но, как говорится, лучше поздно, чем еще позже. Кстати, некоторые мои товарищи, ставшие отцами примерно в таком же или еще более старшем возрасте, уверяли меня, что «зрелое» отцовство по эмоциональному эффекту намного превосходит то, что они испытали, став отцами в юном возрасте. Да, наверное, мужчина действительно должен дозреть до того, чтобы в полной мере оценить свое отцовство, но мне сравнивать не с чем. Разве что со всей моей предыдущей, лишенной детей и совершенно другой жизнью.

То, что рождение ребенка полностью меняет жизнь человека, - прописная истина. Меня об этом неоднократно предупреждали, но до недавних пор я не очень понимал, о каких именно изменениях идет речь. Многие, например, пугали меня грядущими бессонными ночами, хронической усталостью, воспаленными от постоянного недосыпа глазами. Оказалось, все это не так страшно. Может быть, потому, что нам повезло с девочкой, которая относительно быстро освоила разницу между ночью и днем. Нет, у нас, конечно, было несколько веселых ночей, когда мы почти не спали, но в основном наша дочь мирно спит часа по три подряд, просыпается для того, чтобы поесть, и, насосавшись молока, умиротворенно засыпает. Это далеко не самый страшный режим, к тому же ко мне он имеет косвенное отношение. Пока что мне нечего предложить голодному ребенку, кроме разве что мало востребованной моральной поддержки. Зато я обнаружил, что мужской мозг обладает способностью вплетать детский плач в ткань сновидений, поэтому если меня не толкнуть в бок и не попросить поменять памперс, то я могу спокойно проспать всю ночь.

Художников не кормить

Мой дед-художник, которому сейчас восемьдесят четыре, до сих пор называет Штаты «миром чистогана»; кажется, он имеет в виду, что в Америке всему есть цена и на всем есть ценник. Это в России успех — нечто эфемерное, а в США он вполне осязаем, поскольку может быть с легкостью измерен в долларовом эквиваленте.

Деньги — одна из совершенно легальных целей любого амбициозного человека, и не только бизнесмена или клерка, но и деятеля искусств. Цена, по которой продаются полотна актуальных художников, суммы контрактов ведущих танцовщиков и оперных певиц являются мерилом интереса к ним публики. Яркость сияния звезд регистрируется чувствительными инструментами журнала «Форбс».

И звезды совершенно не тушуются, если попадают в рейтинги толстосумов. В Америке деньги легальны, их не надо стесняться. В Америке нет понятий «коммерческий» и «продажный». Хорошо зарабатывающий — значит востребованный. Трумэн Капоте — продажный? Клинт Иствуд — коммерческий? Ну глупость же.

У нас — не так.

Дорогая реакция

Дорогой читатель! Производственный цикл журнала устроен так, что каждый текст я пишу с тем же чувством, с каким комсомольцы 1970-х — был у них такой обычай — сочиняли на очередной свойственной им стройке письмо комсомольцам XXI века, а потом торжественно закладывали его под какую-нибудь достопримечательную плиту. Могу предположить лишь, что ты существуешь (хотя комсомольцы 1970-х тоже были уверены — письмо дойдет до адресата, и вот что вышло). А что у тебя на уме, о чем рассказали тебе с утра по радио, что видишь ты, открывая браузер или включая вечерние новости на ТВ, - даже предположить не берусь. То, что называется на языке кремлевских политтехнологов «повесткой дня», в современной России выглядит примерно как заставка «Веселая карусель» к мультфильмам — горячие животрепещущие темы мелькают с головокружительной скоростью (и тоже движутся по кругу). Не успеют все вокруг разобраться, стоит ли сжигать геев, как начинается дискуссия, стоит ли убивать жирафов, разбор морального облика Шендеровича сменяется обсуждением персонального дела Плющенко, а потом — майдан, Яровая, Вторая мировая, геи, евреи — напрашивается рифма «гремучие змеи», как знать, может быть, к выходу номера какие-нибудь радикальные арт-активисты запустят пресмыкающихся, допустим, в студию программы «Вечерний Ургант» — что ж, тогда обсудим и змей. Одно можно предсказать со стопроцентной уверенностью — о чем бы ни велись эти споры, хоть про змей, хоть про Сталина, хоть про Олимпиаду — они будут идти со страшным остервенением, взаимными оскорблениями, чисткой списков друзей в фейсбуке, колонками про то, что «именно такие защитники змей и ведут Россию к гибели» - и забудутся на следующий день, когда карусель сделает еще полоборота и подвернется новый повод.

Джеймс Паттерсон. Клык

Доктор Гюнтер-Хаген просит помощи у стаи Макс в создании новой чудодейственной вакцины. На самом же деле они нужны ему для ужасного эксперимента. По воле судьбы жертвой ученого становится Клык. Рискуя собой, Макс спасает его, но теперь, чтобы выжить, им придется расстаться…

Отрывок из книги:

На следующее утро я усадила ребят за всегдашние самостоятельные задания, а сама с головой ушла в изучение интернет-материалов о генной инженерии, биотехнологиях и исследованиях в области стволовых клеток. Что я поняла, это что новейшие открытия могут быть исключительно полезны человечеству. Но изучение вопроса подтвердило мои опасения относительно того, что полотняный Кошмарик слишком рано переключился на опыты на людях. В результате я страшно расстроилась.

Полезла под душ, чтобы хоть чуток успокоиться.

И вот теперь я вылезаю из-под душа и принимаюсь расчесывать свои колтуны. И все-то у меня запутано. И отовсюду-то приходится выпутываться. А теперь еще эта новая заморочка: профессор Ханс и Игги. И возможность новых здоровых глаз для одного из тех, кого я люблю больше всех на свете. Нещадно деру свои космы расческой, и туманная поволока на зеркале медленно начинает испаряться.